Неточные совпадения
Слезы вдруг хлынули ручьями из глаз его. Он повалился в ноги князю, так, как был, во фраке наваринского пламени с дымом, в бархатном жилете с атласным галстуком,
новых штанах и причесанных волосах, изливавших чистый запах одеколона.
Они хотели было говорить, но не могли.
Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в
новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого.
Ольга шла тихо и утирала платком
слезы; но едва оботрет, являются
новые. Она стыдится, глотает их, хочет скрыть даже от деревьев и не может. Обломов не видал никогда
слез Ольги; он не ожидал их, и они будто обожгли его, но так, что ему от того было не горячо, а тепло.
— Сбоку, — подхватила Пелагея Ивановна, — означает вести; брови чешутся —
слезы; лоб — кланяться; с правой стороны чешется — мужчине, с левой — женщине; уши зачешутся — значит, к дождю, губы — целоваться, усы — гостинцы есть, локоть — на
новом месте спать, подошвы — дорога…
Так училась она любви, пытала ее и всякий
новый шаг встречала
слезой или улыбкой, вдумывалась в него. Потом уже являлось то сосредоточенное выражение, под которым крылись и
слезы и улыбка и которое так пугало Обломова.
Нет, там видела она цепь утрат, лишений, омываемых
слезами, неизбежных жертв, жизнь поста и невольного отречения от рождающихся в праздности прихотей, вопли и стоны от
новых, теперь неведомых им чувств; снились ей болезни, расстройство дел, потеря мужа…
И вдруг из того таинственного и ужасного, нездешнего мира, в котором он жил эти двадцать два часа, Левин мгновенно почувствовал себя перенесенным в прежний, обычный мир, но сияющий теперь таким
новым светом счастья, что он не перенес его. Натянутые струны все сорвались. Рыдания и
слезы радости, которых он никак не предвидел, с такою силой поднялись в нем, колебля всё его тело, что долго мешали ему говорить.
— Матушки!!
Новое, белое платье! Таня! Гриша! — говорила мать, стараясь спасти платье, но со
слезами на глазах улыбаясь блаженною, восторженною улыбкой.
Слезы текли скупо из его глаз, но все-таки он ослеп от них, снял очки и спрятал лицо в одеяло у ног Варвары. Он впервые плакал после дней детства, и хотя это было постыдно, а — хорошо: под
слезами обнажался человек, каким Самгин не знал себя, и росло
новое чувство близости к этой знакомой и незнакомой женщине. Ее горячая рука гладила затылок, шею ему, он слышал прерывистый шепот...
И он упал на стул и, закрыв обеими ладонями лицо, навзрыд заплакал. Но это были уже счастливые
слезы. Он мигом опомнился. Старик исправник был очень доволен, да, кажется, и юристы тоже: они почувствовали, что допрос вступит сейчас в
новый фазис. Проводив исправника, Митя просто повеселел.
Марфенька сияла, как херувим, — красотой, всей прелестью расцветшей розы, и в этот день явилась в ней
новая черта,
новый смысл в лице,
новое чувство, выражавшееся в задумчивой улыбке и в висевших иногда на ресницах
слезах.
Долго шептали они, много раз бабушка крестила и целовала Марфеньку, пока наконец та заснула на ее плече. Бабушка тихо сложила ее голову на подушку, потом уже встала и молилась в
слезах, призывая благословение на
новое счастье и
новую жизнь своей внучки. Но еще жарче молилась она о Вере. С мыслью о ней она подолгу склоняла седую голову к подножию креста и шептала горячую молитву.
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю, идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на
новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила старушка, поспешно утирая
слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
Меня подавляет мать; ее
слезы и вой зажгли во мне
новое, тревожное чувство.
Она упала в кресла и залилась
слезами. Но вдруг что-то
новое заблистало в глазах ее; она пристально и упорно посмотрела на Аглаю и встала с места...
Пропев «
новую песнь», Варенька склонилась на диванчик и долго оставалась в забытьи.
Слезы орошали бледные ее ланиты. Молчала Дуня, перебирая складки передника, и она погрузилась в какое-то особенное состояние духа, не то забытье, не то дремоту… Когда наконец Варенька пришла в себя, она спросила у нее...
— Ну вот на старости лет еще дочку Господь даровал. Все дочки да дочки! — обнимая Дуню, сказал, улыбаясь, до
слез растроганный Чапурин. — Ин быть по-твоему. Здравствуй, дочка богоданная! Смотри ж у меня,
нового отца слушаться, а он постарается, чтоб у тебя было все цело и сохранно. И в обиду не дам тебя никому.
— Благословите меня за тятеньку покойника на
новую жизнь, — со
слезами на глазах сказала Дуня Патапу Максимычу.
Сказал об этом брату с невесткой, те не знают, как и благодарить Герасима за
новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней губы и градом полились
слезы из глаз. Вскочив с места, она хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
— А помните, как батюшка приятно на гуслях играл! — начинала
новую серию воспоминаний тетенька Марья Порфирьевна, — «Звук унылый фортепьяна», или: «Се ты, души моей присуха»… до
слез, бывало, проймет! Ведь и вы, братец, прежде игрывали?
— Ты опять, балбес бесчувственный, над матерью надругаешься! — кричала она на него, — мало тебе, постылому сыну, намеднишней потасовки! — И вслед за этими словами происходила
новая жестокая потасовка, которая даже у малочувствительного «балбеса» извлекала из глаз потоки
слез.
И чем дальше развертывался роман, тем более живое и страстное участие принимала в нем Любка. Она ничего не имела против того, что Манон обирала при помощи любовника и брата своих очередных покровителей, а де Грие занимался шулерской игрой в притонах, но каждая ее
новая измена приводила Любку в неистовство, а страдания кавалера вызывали у нее
слезы. Однажды она спросила...
Стоит у могилки Аксинья Захаровна, ронит
слезы горькие по лицу бледному, не хочется расставаться ей с новосельем милой доченьки… А отец стоит: скрестил руки, склонил голову, сизой тучей скорбь покрыла лицо его… Все родные, подруги, знакомые стоят у могилы,
слезами обливаючись… И только что певицы келейные пропели «вечную память», Устинья над свежей могилою
новый плач завела, обращаясь к покойнице...
Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, все то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими
слезами приветствовал
новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…
Всё, что он видел и слышал, было так мало сообразно с его прошедшими, недавними впечатлениями: паркетная светлая, большая зала экзамена, веселые, добрые голоса и смех товарищей,
новый мундир, любимый царь, которого он семь лет привык видеть, и который, прощаясь с ними со
слезами, называет их детьми своими, — и так мало всё, что он видел, похоже на его прекрасные, радужные, великодушные мечты.
Было время, когда ты была так же прекрасна и трава твоя щедро поливалась
слезами», — думает Райнер, забываясь
новым сном.
— Тогда к чему же все эти
слезы и волнения? Старый муж разрешил,
новый, кажется, попадается человек хороший; надобно радоваться, а не печалиться, — дело житейское, обыкновенное!.. — восклицал доктор.
Переезд с Самосадки совершился очень быстро, — Петр Елисеич ужасно торопился, точно боялся, что эта
новая должность убежит от него. Устраиваться в Крутяше помогали Ефим Андреич и Таисья. Нюрочка здесь в первый раз познакомилась с Парасковьей Ивановной и каждый день уходила к ней. Старушка с первого раза привязалась к девочке, как к родной. Раз Ефим Андреич, вернувшись с рудника, нашел жену в
слезах. Она открыла свое тайное горе только после усиленных просьб.
Знаки повторились с
новою силой, и Васина голова делала такие уморительные гримасы, что Нюрочка рассмеялась сквозь
слезы.
Восторженно-благоговейное чувство охватило ее с
новою силой, и
слезы навертывались на глаза от неиспытанного еще счастья, точно она переселилась в какой-то
новый мир, а зло осталось там, далеко позади.
Сборы Илюшки были окончены в пять минут: две
новых рубахи,
новые сапоги и суконное пальтишко были связаны в один узел и засунуты в повозку Груздева под козла. Рачителиха, заливаясь
слезами, остановилась в дверях кабака.
Юная мать смолкла, и только по временам какое-то тяжелое страдание, которое не могло прорваться наружу движениями или словами, выдавливало из ее глаз крупные
слезы. Они просачивались сквозь густые ресницы и тихо катились по бледным, как мрамор, щекам. Быть может, сердце матери почуяло, что вместе с новорожденным ребенком явилось на свет темное, неисходное горе, которое нависло над колыбелью, чтобы сопровождать
новую жизнь до самой могилы.
Когда же Степан Трофимович бросился в юмор и в остроумнейшие колкости насчет наших «передовых и господствующих», то она с горя попробовала даже раза два усмехнуться в ответ на его смех, но вышло у ней хуже
слез, так что Степан Трофимович даже, наконец, сам сконфузился и тем с большим азартом и злобой ударил на нигилистов и «
новых людей».
Или, быть может, в
слезах этих высказывается сожаление о напрасно прожитых лучших годах моей жизни? Быть может, ржавчина привычки до того пронизала мое сердце, что я боюсь, я трушу перемены жизни, которая предстоит мне? И в самом деле, что ждет меня впереди?
новые борьбы,
новые хлопоты,
новые искательства! а я так устал уж, так разбит жизнью, как разбита почтовая лошадь ежечасною ездою по каменистой твердой дороге!
— Нет, Петя, эти
слезы не горькие… Эти
слезы светлые, перед
новой жизнью, которая должна настать для нас… Теперь не ради одной меня ты должен отказаться от своих…
Даже председатель казенной палаты, забыв мысль о
новом губернаторе, проговорил почти вслух: «Хорошо, очень хорошо!», а любимый губернаторский писец опять заметил, что на глазах вице-губернатора, молчавшего и не хлопавшего, заискрились
слезы.
Случалось иногда, впрочем, что она вдруг становилась на какой-нибудь час ко мне по-прежнему ласкова. Ласки ее, казалось, удвоивались в эти мгновения; чаще всего в эти же минуты она горько плакала. Но часы эти проходили скоро, и она впадала опять в прежнюю тоску и опять враждебно смотрела на меня, или капризилась, как при докторе, или вдруг, заметив, что мне неприятна какая-нибудь ее
новая шалость, начинала хохотать и всегда почти кончала
слезами.
— Да, доктор. Она действительно странная, но я все приписываю болезненному раздражению. Вчера она была очень послушна; сегодня же, когда я ей подносил лекарство, она пихнула ложку как будто нечаянно, и все пролилось. Когда же я хотел развести
новый порошок, она вырвала у меня всю коробку и ударила ее об пол, а потом залилась
слезами… Только, кажется, не оттого, что ее заставляли принимать порошки, — прибавил я, подумав.
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои
слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня? Что ж я, и не спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой
новый роман, подвигается ли?
Придет наконец время, думаете вы, он сравнит свою прежнюю любовь с своими
новыми, свежими ощущениями: там все знакомое, всегдашнее; там так серьезны, требовательны; там его ревнуют, бранят; там
слезы…
В то же время последовало открытие
нового рода неведомой дотоле болезни, которая названа специалистами «гражданскою скорбью»; засим, одним из цивических скорбных поэтов была открыта «долина, в которой спят
слезы гражданина».
Таким образом в этот великий день было совершено два освобождения: получили право
новой жизни Висленев и Бодростин, и оба они были обязаны этим Глафире, акции которой, давно возвышенные на светской бирже, стали теперь далеко выше пари и на базаре домашней суеты. Оба они были до умиления тронуты; у старика на глазах даже сверкали
слезы, а Висленев почти плакал, а через час, взойдя в кабинет Бодростина, фамильярно хлопнул его по плечу и шепнул...
Конфиденции, которые имел Павел Николаевич с очаровательною, беспаспортною княгиней, повели к тому, что Михаил Андреевич видел ее милые
слезы, приял ее раскаяние в увлечении недостойным человеком и, разжалобясь, остался сам ее единственным утешителем, тогда как Горданов отправился немедленно переместить скрипача, так чтобы не было и следа. С этих пор отношения Бодростина к красавице-княгине вступили в совершенно
новую фазу, причем немало значения имели усердие и талант Горданова.
Притихнет немного да проговорит сквозь
слезы: «Я… думаю… что это хлопнуло?.. а это… он… плашмя…» И вместе с последним, судорожно выдавленным словом
новый взрыв хохота потрясал весь его состав.
А он стоял неподвижно, он окружал своими крепкими объятиями эту молодую, отдавшуюся ему жизнь, он ощущал на груди это
новое, бесконечно дорогое бремя; чувство умиления, чувство благодарности неизъяснимой разбило в прах его твердую душу, и никогда еще не изведанные
слезы навернулись на его глаза…
Пускаются в дело все искусства от архитектуры до поэзии для воздействия на души людей и для одурения их, и воздействие это происходит неперестающее. Особенно очевидна эта необходимость гипнотизирующего воздействия на людей для приведения их в состояние одурения на деятельности армии спасения, употребляющей
новые, не привычные нам приемы труб, барабанов, песней, знамен, нарядов, шествий, плясок,
слез и драматических приемов.
Внимание Квашнина к его
новым знакомым выражалось очень своеобразно. Относительно всех пятерых девиц он сразу стал на бесцеремонную ногу холостого и веселого дядюшки. Через три дня он уже называл их уменьшительными именами с прибавлением отчества — Шура Григорьевна, Ниночка Григорьевна, а самую младшую, Касю, часто брал за пухлый, с ямочкой, подбородок и дразнил «младенцем» и «цыпленочком», отчего она краснела до
слез, но не сопротивлялась.
Новый император отправился на свою половину. Императрица Екатерина Алексеевна осталась при покойной императрице. У изголовья умирающей государыни находились также оба брата Разумовские и Иван Иванович Шувалов, любившие императрицу всем своим преданным простым сердцем.
Слезы обоих братьев Разумовских были
слезами искренними, и скорбь их была вполне сердечная. Покойная государыня, возведшая их из ничтожества наверх почестей, была к ним неизменно добра.
Но вот иссякли и
слезы. Умывши лицо, она без цели побрела в столовую, но тут девицы осадили ее
новыми жалобами, которые на этот раз показались ей как-то особенно назойливыми.
Павел Петрович, бледный, взволнованный, со
слезами на глазах, принял эти регалии
новой власти.